Выходя из здания Венецианского вокзала «Санта Лючия», встретив шумную, полную людей Венецию я почувствовала себя абсолютно счастливым человеком… Поднялась на мост Скальци (мост босоногих), стояла минут пятнадцать наблюдая такси, лодки, гондолы, даже не заметив, что прошло столько времени. День был жаркий, лицо обгорело, хорошо пахло морем. Все вокруг необыкновенно красивое, изящное и родное.

И в первый же час пребывания в Венеции, мне стало ясно, что это не просто город романтический, это поэтический город, неспроста многие поэты нашли свое здесь свое пристанище.  Александр Блок бывал в Венеции много раз, Анна Ахматова не смогла забыть этого города, посвятив ему два цикла стихотворений, Борис Пастернак, без устали о Венеции писал года два. Его строчки : «Приехать к морю в несезон, помимо матерьяльных выгод, имеет тот еще резон, что это — временный, но выход за скобки года, из ворот тюрьмы…» посвящены именно ей, Венеции, спасительнице терзаемых, утешительнице душевных бурь, вдохновительнице… Уже гуляя по ночной Венеции, я складывала свои строчки :

Венеция в ночи, с балкона свет,

был камень на душе — сейчас же бед,

обид и горестей как нет,

так кажется не будет больше…

Вроде и нескладно, и шаблонно, но я вообще  два года ничего не писала, а Венеции строчка цепляется за строчку, шелестят в голове рифмы.

И конечно же, в Венеции вспоминается Иосиф Бродский, никто другой из мировых или русских поэтов с Венецией так не связан, как он, «светлый ахматовский мальчик».  Бродский приехал в Венецию впервые зимой, в декабре 1972 года, ему было 32.  4 июня 1972 года поэту пришлось покинуть родину, ему не хотелось уезжать, он не мог представить себя без России. Всю оставшуюся жизнь он переживал эту утрату, жил как без сердца, как без тела — Венеция стала спасением. Из Лениниграда Бродский прилетел в Вену, где его встретил поэт Оден, после Вены он улетел в Америку, где стал востребован и нарасхват. Первый год прошел в суете и разъездах, встречи, встречи, везде рады и ждут, но внутри поэта пропасть и одиночество. А после рождества случилось чудо — встреча всей жизни — встреча с Венецией! Сам Бродский описал это так: «Меня охватило ощущение полнейшего счастья: в голову ударило то, что всегда было для меня его синонимом — запах мерзлых водорослей».

Думаю Венеция стала родной, не только оттого, что стоит на лиственничных сваях, как Ленинград, и здания отражаются в воде. Великие психологи двадцатого столетия, такие как Густав Юнг и Хеллингер давно доказали, что каждый человек обладает генетической памятью. Полагаю, что у городов эта память тоже есть. Венеция хранит в себе огромную поэтическую энергетику, приезжающие  сюда черпают ее и в то же время отдают часть себя. Венеция хранит в себе память о Гете и Гейне, о Вяземском  и Тютчеве, о многих поэтах серебряного века, о святой и любимой Ахматовой… Вот какая она — Венеция Бродского — литературная, поэтическая, ахматовская, лирическая. Он оставил этому городу свое сердце и свой талант, посвятив ей «Лагуну», «Венецианские строфы», и себя. И пусть покоится душа поэта в Сан-Микеле, на острове мертвых, на земле терзаемых, в городе вдохновения….

Петр Вайль писал, что кладбище на острове Сан-Микеле,  и  географическую точку — Венецию, выбрала жена Иосифа Бродского, Мария. Венеция не просто Бродским любима, но и знакова, она находится  на полпути между Россией, и Америкой, давшей ему приют, когда Родина прогнала. Его жена знала, что Бродский действительно любил этот город. Больше всех городов на земле!

Я осталась в Венеции на ночь, вспомнив Блока, что ночью город меняет облик. Утром я выглядела как в XIII части «Лагуны» — прохожий с мятым лицом ).  Гуляла. Часа в 2 закрылись последние кафе. Я остались в этом водном царстве, устала, ноги ныли и  было страшно, но именно ночью стоит увидеть набережную Неисцелимых, одно из любимых мест поэта в Венеции, тут продавали его любимые бутерброды-чикетти, тут была его любимая траттория, тут он написал не одно стихотворение. Днем здесь кипит жизнь, туристы и сами венецианцы оттаптывают кусочки земли, а ночью вода бьет камень в рифму, волны плещут ямбом и хореем, а потом в прилив — слог Бродского, неповторимый, певучий и рваный, трагично-комический.  И часа в два, в кромешной темноте, под особый обжитой, прирученный запах моря напросились мне строчки:

Что-то приглушенное, не броское, что-то поэтическое, бродское.

Темнота проникающая в душу, обнимает, но  не пугает,

Тоска и мирская тревожность до утра отступают.

В Венецию мне хотелось давно, но так вышло, что смогла я приехать в этот город только этим летом. Мне 32 года, как Бродскому. Последние годы томик Бродского всегда со мной. Мне так и видится как под звон церковного колокола, приглушенный морским воздухом звон, поэт строчит : «То бредут к водопою глотнуть речную зыбь стадо куполов…  А куклы и маски только подбадривали его бесподобное чувство юмора, я ясно представляю молодого еще, 32 летнего человека, стоящего перед витриной деревянных кукол и масок, шаркающего карандашем в блокноте: «Как чорт Солохе — храбро покажем его эпохе»

Booking.com

Мне нравиться смотреть на Венецию с мостов, наблюдать за суетой, мне нравиться заходить в сувенирные лавки и есть пиццу на набережной, недалеко от площади Сан-Марко. Мне нравится цитировать поэта. Да, несомненно, Венеция — «Пейзаж, способный обойтись и без меня», но мне хочется возвращаться в этот поэтический город.

День. Невесомая масса взятой в квадрат лазури, оставляя весь мир — всю синеву! — в тылу,
припадает к стеклу всей грудью, как к амбразуре,
и сдается стеклу.
Кучерявая свора тщится настигнуть вора
в разгоревшейся шапке, норд-ост суля.
Город выглядит как толчея фарфора
И битого хрусталя

Шлюпки, моторные лодки, баркасы,
барки, как непарная обувь с ноги Творца,
ревностно топчут шпили, пилястры, арки, выраженье лица.
Все помножено на два, кроме судьбы
и кроме самоей Н2О.
Но, как всякое в мире «за»,
в меньшинстве оставляет ее,
и кровли праздная бирюза.

И. Бродский «Венецианские строфы», 1982